Плыву́ на ло́дочке, а за мной по воде́ плывёт Хро́мка — моя́ подса́дная охо́тничья у́точка. Э́та у́точка вы́шла из ди́ких у́ток, а тепе́рь она́ слу́жит мне, челове́ку, и свои́м у́тиным кри́ком подма́нивает в мой охо́тничий шала́ш ди́ких селезне́й.
Куда́ я ни поплыву́, всю́ду за мной плывёт Хро́мка. Займётся че́м-нибудь в за́води, скро́юсь я за поворо́том от неё, кри́кну: «Хро́мка!» — и она́ бро́сит всё и подлета́ет опя́ть к мое́й ло́дочке. И опя́ть: куда́ я, туда́ и она́.
Го́ре нам бы́ло с э́той Хро́мкой! Когда́ вы́велись утя́та, мы пе́рвое вре́мя держа́ли их в ку́хне. Э́то проню́хала кры́са, прогры́зла ды́рку в углу́ и ворвала́сь. На у́тиный крик мы прибежа́ли как раз в то вре́мя, когда́ кры́са тащи́ла утёнка за ла́пку в свою́ ды́рку. Утёнок застря́л, кры́са убежа́ла, ды́рку заби́ли, но то́лько ла́пка у на́шего утёнка оста́лась сло́манная.
Мно́го трудо́в положи́ли мы, что́бы вы́лечить ла́пку: свя́зывали, бинтова́ли, прима́чивали, присы́пали — ничего́ не помогло́: утёнок оста́лся хромы́м навсегда́.
Го́ре хромо́му в ми́ре вся́ких зверу́шек и птиц: у них что́-то вро́де зако́на — больны́х не лечи́ть, сла́бого не жале́ть, а убива́ть. Свои́ же у́тки, свои́ же ку́ры, индю́шки, гу́си — все норовя́т тю́кнуть Хро́мку. Осо́бенно страшны́ бы́ли гу́си. И что ему́, ка́жется, велика́ну, така́я безделу́шка — утёнок, — нет, и гусь с высоты́ свое́й норови́т обру́шиться на каплю́шку и сплю́снуть, как паро́вой мо́лот.
Како́й уми́шко мо́жет быть у ма́ленького хромо́го утёнка? Но всё-таки и он свое́й голове́нкой величино́й с лесно́й оре́х сообрази́л, что еди́нственное спасе́ние его́ — в челове́ке. И нам по-челове́чески бы́ло жа́лко его́: э́ти беспоща́дные пти́цы всех поро́д хотя́т лиши́ть его́ жи́зни, а чем он винова́т, е́сли кры́са вы́вернула ему́ ла́пку?
И мы по-челове́чески полюби́ли ма́ленькую Хро́мку.
Мы взя́ли её под защи́ту, и она́ ста́ла ходи́ть за на́ми и то́лько за на́ми. И когда́ вы́росла она́ больша́я, нам не ну́жно бы́ло ей, как други́м у́ткам, подстрига́ть кры́лья. Други́е у́тки — дикари́ — счита́ли ди́кую приро́ду свое́й ро́диной и всегда́ стреми́лись туда́ улете́ть. Хро́мке не́куда бы́ло улета́ть от нас. Дом челове́ка стал её до́мом.
Так Хро́мка в лю́ди вы́шла.
Вот почему́ тепе́рь, когда́ я плыву́ на ло́дочке свое́й на у́тиную охо́ту, моя́ у́точка сама́ плывёт за мной. Отста́нет, сни́мется с воды́ и подлета́ет. Займётся ры́бкой в за́води, заверну́ я за кусты́, скро́юсь и то́лько кри́кну: «Хро́мка!», ви́жу — лети́т моя́ пти́ца ко мне.