У птиц и у зверько́в в лесу́ есть сво́и этажи́: мы́шки живу́т в ко́рнях — в са́мом низу́; ра́зные пти́чки вро́де соловья́ вьют сво́и гнёздышки пря́мо на земле́; дро́зды — ещё повы́ше, на куста́рниках; дупля́ные пти́цы — дя́тел, си́нички, со́вы — ещё повы́ше; на ра́зной высоте́ по ство́лу де́рева и на са́мом верху́ селя́тся хи́щники: ястреба́ и орлы́.
Мне пришло́сь одна́жды наблю́дать в лесу́, что у них, у зверу́шек и птиц, с этажа́ми не как у нас в небоскрёбах: у нас всегда́ мо́жно с ке́м-нибудь перемени́ться, у них ка́ждая поро́да живёт непреме́нно в своём этаже́.
Одна́жды на охо́те мы пришли́ к поля́нке с поги́бшими берёзами. Э́то ча́сто быва́ет, что берёзы дорасту́т до како́го-то во́зраста и засо́хнут.
Друго́е де́рево, засо́хнув, ро́няет на зе́млю кору́, и от того́ непокры́тая древеси́на ско́ро гниёт и всё де́рево па́дает; у берёзы же кора́ не па́дает; э́та смоли́стая, бе́лая нару́жи кора́ — береста́ — быва́ет непроница́емым футля́ром для де́рева, и у́мершее де́рево до́лго стои́т, как живо́е.
Да́же когда́ и сгниёт де́рево и древеси́на преврати́тся в тру́ху, отяжелённую вла́гой, с ви́ду бе́лая берёза стои́т, как жива́я. Но сто́ит, одна́ко, хороше́нько толкну́ть тако́е де́рево, как вдруг оно́ разломи́тся всё на тяжёлые куски́ и па́дает. Вали́ть таки́е деревья́ — заня́тие о́чень весёлое, но и опа́сное: куско́м де́рева, е́сли не увернёшься, мо́жет здоро́во хвати́ть тебя́ по голове́. Но всё-таки мы, охо́тники, не о́чень бо́имся и когда́ попада́ем к таки́м берёзам, то друг пе́ред дру́гом начина́ем их руши́ть.
Так пришли́ мы к поля́нке с таки́ми берёзами и обру́шили дово́льно высо́кую берёзу. Па́дая, в во́здухе она́ разломи́лась на не́сколько куско́в, и в одно́м из них бы́ло дупло́ с гнездо́м га́ечки. Ма́ленькие птенчи́ки при паде́нии де́рева не пострада́ли, то́лько вме́сте со сво́им гне́здышком вы́валились из дупла́. Го́лые птенцы́, покры́тые пёнышками, раскры́вали широ́кие кра́сные рты и, принима́я нас за родите́лей, пища́ли и проси́ли у нас червячка́. Мы раскопа́ли зе́млю, нашли́ червячко́в, да́ли им перекуси́ть; они́ е́ли, глота́ли и опя́ть пища́ли.
О́чень ско́ро прилете́ли родите́ли, га́ечки-си́нички, с бе́лыми пу́хлыми щёчками и с червячка́ми во рта́х се́ли на ря́дом стоя́щих деревья́х.
— Здра́вствуйте, дороги́е, — сказа́ли мы им, — вы́шло несча́стье: мы э́того не хоте́ли.
Га́ечки ничего́ не могли́ нам отве́тить, но, са́мое гла́вное, не могли́ поня́ть, что тако́е случи́лось, куда́ дело́сь де́рево, куда́ исче́зли их де́ти.
Нас они́ нискол*ько не боя́лись, порха́ли с ве́тки на ве́тку в большо́й трево́ге.
— Да вот же они́! — показы́вали мы им гнездо́ на земле́. — Вот они́, прислу́шайтесь, как они́ пища́т, как зову́т вас!
Га́ечки ничего́ не слу́шали, суети́лись, беспоко́ились и не хоте́ли спусти́ться вниз и вы́йти за преде́лы своего́ этажа́.
— А мо́жет быть, — сказа́ли мы друг дру́гу, — они́ нас боя́тся. Дава́й спря́чемся! — И спря́тались.
Нет! Птенцы́ пища́ли, родите́ли пища́ли, порха́ли, но вниз не спуска́лись.
Мы догада́лись тогда́, что у пти́чек не как у нас в небоскрёбах, они́ не могу́т перемени́ться этажа́ми: им тепе́рь про́сто ка́жется, что весь эта́ж с их птенца́ми исче́з.
— Ой-ой-ой, — сказа́л мой спу́тник, — ну каки́е же вы дурачки́!
Жа́лко ста́ло и смешно́: таки́е сла́вные и с кры́лышками, а поня́ть ничего́ не хоте́ли.
Тогда́ мы взя́ли тот большо́й кусо́к, в кото́ром находи́лось гнездо́, сломи́ли верх сосе́дней берёзы и постави́ли на него́ наш кусо́к с гнездо́м как раз на таку́ю высо́ту, на како́й находи́лся разру́шенный эта́ж. Нам недо́лго пришло́сь ждать в заса́де: че́рез не́сколько мину́т счастли́вые родите́ли встре́тили сво́их птенчико́в.